В октябре 2025 года Анна Папай последний раз вживую видела своих сыновей — тогда они вместе с бабушкой приехали к ней на свидание в колонию. В декабре того же года женщину «помиловали» и вывезли в Украину. Теперь она живет в Польше, очень скучает по детям и надеется увидеть их, но когда это произойдет — неизвестно. Как и то, останутся ли они с ней или вернутся назад к отцу и своей привычной жизни. О том, как она переживает разлуку с детьми и невозможность быть для них по-настоящему мамой, Анна рассказала «Зеркалу».
Чтобы освоиться в вынужденной эмиграции, Анна запустила сбор на BYSOL. Поддержать экс-политзаключенную можно по ссылке.
«В страшном сне не могла предположить, что меня посадят»
До 2024 года жизнь минчанки Анны Папай выглядела идеально и полностью ее устраивала: своя квартира, успешная карьера и должность замначальника отдела финансового сервиса в банке, хорошие перспективы. С мужем на тот момент она была в разводе. Старший сын Максим решил остаться с отцом и бабушкой, но часто приезжал в гости, а младший Паша жил с Анной. По выходным все нередко собирались вместе. У самой собеседницы начались новые отношения.
— Второго октября 2024 года все резко изменилось. Я была арестована, — рассказывает беларуска. — Я понимала, что какие-то следы моей деятельности в интернете остались: где-то написала комментарий, сделала репост. Но предположить, что меня посадят на два с половиной года, депортируют в Польшу без возможности вернуться и разлучат с детьми, я даже в страшном сне не могла.
Когда за Анной пришли, ее старшему сыну было 13 лет, а младшему вот-вот исполнялось 11. День рождения был всего через несколько дней, уже позвали гостей — но после стало не до того.
— Утром в тот день я повезла Пашу на машине до школы. Назад выезжаю — стоит черный BMW, преграждает мне путь. Я не понимаю, почему он стоит напротив меня, явно не должен там быть. А потом он задним ходом отъезжает вбок, типа «проезжай». Я даже не поняла, что это. Но если бы и поняла, что это связано с арестом, вряд ли смогла бы что-то сделать. Догнали бы, — рассуждает женщина. — Они поехали за мной, доехали до банка. Я вышла из машины, они тоже (три человека: один здоровый плечистый и двое обычного телосложения, один из них подполковник) — и показывают удостоверения. Предъявили ордер на обыск машины, потом — на обыск дома. Я уже догадывалась, что это не «административка», а «уголовка» и надолго.
Чтобы попасть в квартиру Анны, силовикам пришлось отвезти ее в школу к сыну: на тот момент ключи были только одни и хранились у мальчика, так как тот возвращался домой раньше. Сначала собеседница ничего не говорила Паше, просто попросила ключи — тот и не догадался, что что-то не так.
— Поехали домой, провели обыск в квартире. Не особо что-то искали, им больше всего нужен был телефон. Подписали бумаги, протоколы. Сказали мне переодеть туфли, потому что они были неподходящие для тюрьмы, надеть кроссовки без шнурков. К сожалению, не сказали сменить одежду. Я была в брюках и рубашке, как в банк ходишь на работу. Лучше бы надела спортивный костюм, потому что на Окрестина было очень холодно, — говорит беларуска.
После обыска Анне позволили отдать сыну ключи (и от квартиры, и от машины) — и это была последняя встреча на долгие месяцы.
— Я все отдала и попрощалась. Сказала, что сегодня домой не приду. И чтобы он позвонил папе и сказал, что меня арестовали из-за митингов 2020 года — он знал, что это, мы не скрывали политической ситуации, — делится собеседница. — Паша тогда расплакался, мы оба плакали. Я до сих пор помню тот день.
Уже потом женщина узнала, что ее бывший муж в тот же день забрал сына к себе. Вопроса о том, с кем будет мальчик, попросту не могло возникнуть, уверена она.
«Единственный раз за год, когда я видела детей»
Анну обвиняли по трем статьям УК: ст. 342 (Активное участие в действиях, грубо нарушающих общественный порядок), ст. 361 (Призывы к действиям, направленным на причинение вреда национальной безопасности Республики Беларусь) и ст. 130 (Разжигание вражды или розни). За громоздкими названиями из Уголовного кодекса скрывались фото с протестов и несколько комментариев в поддержку участников забастовок и с критикой насилия силовиков. В мае 2025 года Папай приговорили к 2,5 года колонии. И только спустя восемь месяцев после ареста она снова увидела детей.
— Мама привезла сыновей на свидание в СИЗО. Паша за это время вырос на полголовы, изменился. Я оставляла маленького ребенка, а в следующий раз увидела подростка, — вспоминает она. — Следующее свидание случилось только в колонии, в октябре. Я тогда боялась, что они не приедут. Дело в том, что часто политзаключенным дают даты на начало месяца, а сообщают об этом только в конце предыдущего. Звонки в колонии по графику, и если он уже был, единственный способ рассказать о свидании — письмо. Но оно может не дойти за три-четыре дня. А еще людям нужно подготовиться, отпроситься с работы или школы. Я в тот же день, как нам объявили, отправила маме письмо. И 2 октября просто ждала: придут за мной или нет.
Политзаключенной повезло: ее мама не просто успела получить письмо, у нее было время сообщить внукам и подготовиться к свиданию. Помогал и бывший муж, купил с собой настольные игры и разные угощения.
— Захожу в домик для свиданий, заглядываю в комнату — они оба сидят на кроватях. Я была очень счастлива, — делится она. — Это был единственный раз за год, когда я их видела. Мы сутки пробыли вместе, переночевали, разговаривали, играли. Настроение было хорошее, особо не плакали — только в конце, когда надо было расставаться.
Тогда в колонии уже ходили разговоры о «помилованиях», и все знали, что освобожденных вывозят за границу. Анна проговорила это с сыновьями и объяснила, что ее могут депортировать в другую страну. Поэтому, когда в декабре 2025-го ее вместе с сотней экс-политзаключенных отвезли в Украину, собеседница частично была к этому готова.
— Это активно обсуждалось в колонии. Женщины, у которых дети остались в стране, постоянно обсуждали, как бы они поступили. Многие говорили, что не хотели бы такого, опасались, что их вывезут, а дети останутся. И что потом делать? Многие с мужьями в разводе. Хорошо, если муж есть и может детей привезти. А если нет? Тебя выбрасывают за пределы страны, дети остаются там, и у тебя мало возможностей на что-то повлиять, — говорит она.
Несмотря на вынужденную депортацию, первой эмоцией Анны была радость. Ей оставалось сидеть еще год — и за это время она бы увидела детей максимум дважды. А так, пусть нет личных встреч, с сыновьями можно всегда быть на связи.
— Первый звонок был по телефону одной из девочек, которой его отдали при освобождении. Мы с ее телефона из больницы в Чернигове звонили. Это было на следующий день, в субботу, и мама, и дети уже были в курсе, что я вышла, — вспоминает Папай. — Они сказали, что классно, что я на свободе. Спрашивали, где я, — а я ничего не могла сказать, нам запретили говорить, что мы в Чернигове.
Наконец, провести год в Польше, учить язык и искать работу казалось гораздо более привлекательной альтернативой колонии. Тем более, добавляет собеседница, не факт, что после освобождения она смогла бы вернуться в банковскую сферу — а если и идти работать на кассу, то лучше в «Бедронку» в Польше, чем в «Евроопт», уверена женщина.
«Утешаю себя тем, что сидела бы сейчас в тюрьме, шила куртки на фабрике, умирала от жары»
За последние полгода жизнь понемногу наладилась: первое время экс-политзаключенной помогали с жильем, потом пришлось оплачивать квартиру самостоятельно. Анна нашла работу — устроилась в пекарню. О банковской сфере пока не думает — нужно хорошо знать язык. Но признается, что рассчитывает однажды вернуться в банк.
— В целом все налаживается, — отмечает она. — Забываются плохие моменты, начинаешь меньше думать о колонии. Первое время я вообще жила этими мыслями, в заключении там осталось много подруг. Минимум три человека, с которыми я хорошо общалась, до сих пор там. У одной женщины трое детей, у другой — двое маленьких. Прекрасные женщины, и они сидят дольше, чем я. Невозможно об этом забыть.
Омрачает ситуацию и разлука с детьми: после того октябрьского свидания они больше не виделись. Приезд сыновей Анны оттягивает бюрократия: чтобы они могли получить польскую визу, женщине нужно сделать приглашение. А чтобы сделать приглашение — получить польские документы. Анна подалась на международную защиту, и ей уже пришло положительное решение, но ВНЖ до сих пор нет. Визы других стран собеседница не рассматривает: ее родителям и так будет непросто оформлять ее по приглашению, а уж подаваться самостоятельно тем более.
— Вообще считается, что мне сделали документы достаточно быстро по сравнению с другими. Да и я себя утешаю тем, что сидела бы сейчас в тюрьме, шила куртки на фабрике, умирала от жары. А тут в Польше можно спокойно жить, пойти погулять, на проверки ходить не надо, — говорит беларуска.
Свободное общение с детьми началось, когда Анна приехала в Польшу и получила телефон. Тогда узнала, например, что Паша дважды сменил школу, что бывший муж с детьми переехали в другую квартиру. С тех пор общаются регулярно: звонки по видеосвязи, обмен фотографиями. У женщины появилась возможность помогать им, передавать деньги и не только.
— Раньше у меня было больше контакта с Пашей, младшим. А сейчас наоборот: Максим повзрослел, он что-то пережил, понимает, почему так происходит. С ним мы дольше общаемся. А Паша стал «подростком-подростком»: что-то скажу — ему не нравится, начинает нервничать. Паша отдаляется, а Максим становится ближе. Но я стараюсь общаться с обоими, контакт должен быть, — уверена Анна.
«Обидно, что их воспитывает мой бывший муж и его жена, мачеха»
Хотя дети могут относительно скоро приехать, останутся ли они с мамой — вопрос открытый. Собеседница и сама понимает: эмиграция в подростковом возрасте может даваться непросто.
— Это же нужно идти в новую школу, учить польский язык. А Максиму уже четырнадцать лет, Паше двенадцать, у них там друзья, привычная жизнь, — рассуждает она. — Конечно, хочется, чтобы они приехали. Хочется жить с детьми, воспитывать их. Очень обидно, что их воспитывает мой бывший муж и его жена, мачеха. Дети растут с чужой женщиной, которая ходит на собрания в школу, с которой общаются учителя, у нее есть доступ к электронному дневнику обоих. Быть тут и не иметь влияния на детей очень тяжело. Я ведь их фактически сейчас не воспитываю. Общение по телефону — это одно, а жить вместе — совсем другое. Я бы не хотела, чтобы это делал чужой человек.
Несмотря на боль разлуки, Анна твердо решила: настаивать на том, чтобы сыновья переехали, она не будет. Решение останется за детьми.
— Я сделаю все возможное, буду предлагать им переехать, объяснять перспективы: европейское образование, возможность бесплатно учиться в университете. Может быть, они это поймут. Но если скажут, что хотят назад, — будем общаться по видеосвязи, как раньше, — рассуждает собеседница. — Я не хочу оставлять их здесь насильно. Их жизнь там. Моя депортация — это последствия моих решений в 2020 году. Дети в этом не виноваты.
Полностью отвлечься от мыслей о детях не получается. То женщина идет мимо школы и думает, что ее сыновья могли ходить туда, то новые знакомые задают вопросы, как она без них в эмиграции. И приходится отвечать, «рассказывать о своих чувствах, лишний раз бередить рану».
— Когда становится грустно, я звоню сыновьям. Мы можем по полчаса разговаривать. Они не так часто звонят сами, все-таки мальчики-подростки. Наберу — и на какое-то время отпускает, — делится она.
Другого выхода из ситуации, в которой оказалась, Анна не видит: она не принимала решения приезжать в Польшу и не может поехать назад.
— Даже если решу все бросить и сяду на автобус в Беларусь, меня просто развернут или посадят. Вариантов нет. Выбор за меня сделали те, кто принимал решение о моей депортации, — говорит она. — Иногда бывает даже ощущение «второй тюрьмы». Конечно, здесь свободы больше, чем за стенами колонии, но она как будто ограниченная. За тебя все решили — и живи с этим, как сможешь.
Поблагодарить за статью