Биография бывшего российского срочника Артема Вовченко — готовый сценарий для остросюжетного сериала. За свою жизнь он успел совершить побег из армии, чтобы не участвовать в войне с Украиной, отсидеть срок в депортационной тюрьме в США, пережить депортацию обратно в Россию и, вопреки всему, снова успешно скрыться. «НеМосква» поговорила с Артемом о том, как ему удалось пройти весь этот путь и в итоге остаться на свободе.
Вместо дембеля — контракт
— Расскажите, кто вы, как попали в армию?
— Я учился в Саратовской государственной юридической академии (СГЮА). На бакалавриате, это четыре года. После него забирают в армию. Я думал о том, как закрыть этот вопрос, чтобы спокойно работать и заниматься своими делами, так как армия выбивает из жизни на год. Пытался действовать через организацию «Призыва нет», думал, помогут по медицинской части. Но в итоге они меня обманули: обещали помочь со справкой, даже если со здоровьем все нормально, но в конце заявили: «Ну, у вас же нет проблем со здоровьем». Других вариантов и денег я найти не успел, так что пришлось идти служить срочную службу. Подумал: «Окей, отслужу год и забуду». Служил сначала полгода во Владикавказе, а потом меня перевели на базу в армянском городе Гюмри.
В Гюмри началась жесткая агитация срочников на подписание контрактов. Использовали разные способы давления. Например, нам говорили: «Вы сейчас напишите рапорты о том, что, возможно, захотите подписать контракт в дальнейшем. А пока служите, присматривайтесь». Мы были срочниками, прав особо не имели, молодые, боялись — и написали эти рапорты. Думали, что это просто формальность и у нас будет время подумать. Половина солдат не собирались дальше служить, просто написали, потому что они сказали так сделать
В итоге, когда оставалось три месяца до дембеля, я узнал, что я уже контрактник. Я начал выяснять, мол, какого хрена? Кто за меня подписал? Я не видел даже этот контракт. Покажите контракт! Но меня просто сливали. Я даже обратился в Комитет солдатских матерей. Мои родители, мама еще была жива, писали обращения, что сына обманом сделали контрактником, и просили помощи. Дошли до прокуратуры в Армении. Но местный прокурор, видимо, был с ними заодно. Он провел формальную проверку, командиры ему сказали: «Он врет, сам все подписал». У меня самого никто ничего не спрашивал. В армии такая система: сначала спрашивают командиров, потом солдат. Те, конечно, ответили, что все в порядке, и вопрос закрыли. Со мной даже не поговорил никто.
Потом меня отправили в командировку в горы, оттуда было почти невозможно связываться с кем-то и писать жалобы. Так я проторчал до конца моего срока службы. И тут началась война с Украиной. Я понимал, что начинают поднимать вопрос о передислокации, что могут отправить на помощь на украинский фронт. Я был категорически против этой войны, был в шоке от новостей. Пытался общаться с командирами и солдатами, вразумить их, но встречал только агрессию и непонимание. В какой-то момент стало страшно: я понял, что за такие разговоры меня могут просто прикончить.
В этот период у меня тяжело заболела мать, у нее нашли рак. Я умолял командиров отпустить меня в Россию, чтобы попрощаться — она была почти в коме. Но мне сказали, что будет время попрощаться, мол, у тебя отпуск через три месяца. Я им ответил, что я же вас по-человечески прошу, а вы как нелюди поступаете. Слава богу, мама дожила до моего приезда, но была уже в беспамятстве. Состояние было тяжелое, она меня не узнавала.
Когда отпуск закончился, мне пришлось возвращаться в Армению. Я был полностью опустошен. Чувствовал себя рабом, которого не отпускают, хотя срок службы по факту истек. Я просил, чтобы меня уволили из армии, чтобы я смог побыть с умирающей матерью. Но мне отказали снова. Я понял, что они даже не хотят разговаривать об этом. И тогда я решил бежать из части.
— То есть в какой-то момент вы просто не вернулись в часть?
— Да. Я просто не вышел в наряд и уехал из Армении в Грузию. Оттуда в Индонезию. Родителям начали звонить из части почти сразу. Сначала говорили, что я «пропал», надеялись, что я просто уехал домой в Россию. Но я понимал: если вернусь в Россию, меня поймают и посадят. В Индонезию улетел, потому что там были знакомые. Я занимаюсь бразильским джиу-джитсу, выступаю в ММА, у меня хороший спортивный и тренерский бэкграунд, там я планировал развиваться.
Вместо политического убежища — тюрьма
— Почему вы уехали оттуда и как оказались в США?
— Между Индонезией и Россией есть договор об экстрадиции. Меня могут депортировать очень легко. Я понимал, что долго оставаться там небезопасно, а легализоваться почти невозможно, так как для ВНЖ надо прожить лет десять. Ну и гражданство получить крайне тяжело. И постоянно надо делать визаран. Я начал искать страны, которые могли бы дать реальную защиту от депортации. Решил, что это США. Мол, далеко от России, и тогда казалось, что там соблюдаются права человека. Но я не совсем рассчитал время и не до конца понимал, как работает система. Мне очень не повезло с тем, в какую иммиграционную тюрьму я попал и какой попался судья.
— В США вы сразу попали в тюрьму после прилета?
— Я прилетел в Мексику и переходил границу с США, как и многие. Потом ты запрашиваешь убежище, тебе дают документ, и тебя выпускали до суда. Ты мог пойти к друзьям или поручителям. Но именно в тот момент правила ужесточили: нас посадили в миграционную тюрьму. Суда я ждал восемь месяцев. У меня был адвокат, но судья даже не стал слушать аргументы. Он сказал: «Я не верю ни во что, типа, у тебя все подделка, говорит, ты все придумал, типа все, иди отсюда». Суд я проиграл.
— Какие условия были в миграционной тюрьме?
— Я не люблю жаловаться, но персонал там — это нелюди. Настоящие националисты на максималках, которые ненавидят иммигрантов. Они делали все, чтобы ухудшить нашу жизнь: и в плане медицины, и в плане простого человеческого общения. Связь с родными обрубали, звонок стоил сумасшедших денег, где-то около 70 долларов за пять минут.
Я понимаю, что это тюрьма, и я говорил им: «Я согласен, я ошибся, но можно быть снисходительнее к нам или, может, помочь-то в чем-то?» Но от них, кроме как наказания, ты ничего не ждешь.
Питание и жилье отвратительные. Контингент в основном — люди из Индии, Африки и арабских стран. Многие — бандиты или мошенники. Они постоянно что-то воровали. У многих были болезни, которые никто не лечил. Я дважды заражался кожными инфекциями от индусов. Просил администрацию переселить меня, но они понимали, что могут ухудшить мне жизнь, и именно это и делали. Ни о каком переселении речи не было, наоборот, меня еще больше изолировали и поместили в самую плотную группу индусов.
— Вы сказали, что вас наказывали. Как именно?
— Как могли. Они в одиночные камеры сажали. Могли «чистку» сделать, забрать все, что у тебя есть. Там, в принципе, и так-то особо ничего не было, но они забирали последнее. Давали очень маленькие порции, и ты постоянно голодал. А перерыв между ужином и завтраком — 14 часов.
И приходилось в столовой, ну как сказать… воровать, получается, еду, засохший хлеб. И они эту еду потом приходили и изымали. И они даже последние крошки засохшего хлеба забирали. Ну вообще, нелюди.
— Что вы почувствовали, когда узнали, что вас депортируют обратно в Россию?
— После проигрыша в суде я пытался изменить точку депортации. Чтобы не в Россию, в какое-то другое место. Писал во всякие организации, что у меня документы есть на ПМЖ в Индонезии, отправьте меня туда. Но, видимо, был указ: возвращать в Россию любой ценой. Кстати, к обладателям российского паспорта там было самое худшее отношение.
— Как думаете, с чем это связано?
— Не знаю, может, это как-то связано с политикой. Скорее всего, с политикой. Может, просто мне казалось, что они нас боятся и таким образом пытаются как-то отыграться. У меня было ощущение, что они считали и, возможно, до сих пор считают, что Россия — это враг номер один, а мы все как будто шпионы. Как будто они насмотрелись голливудских фильмов, и у них сложилось такое представление. Вообще американцы как люди, они по-другому живут, у них другое восприятие, другая картина мира. И они как будто находятся в своей парадигме: что мы все такие, как в фильмах, — «россияне, шпионы, бандиты». И так они ко всем нам и относились, хотя даже не знали нас как людей. И это было очень тяжело — как-то их переубедить, что-то объяснить. Они все равно оставались зациклены на этом.
Вне собственного тела: как Артема возвращали в Россию
— Вот вас посадили в депортационный самолет, и что дальше?
— В Египте, где была пересадка на самолет в Россию, я пытался как-то избежать депортации, уговаривал меня отпустить, показывал, что у меня есть долгосрочная виза Индонезии. Но меня просто насильно скрутили. Затолкали в машину… потом в самолет: связали руки и ноги и закинули туда. Ничего не получилось сделать. Я, конечно, был в шоке… настолько в шоке, что, чтобы вы понимали, у меня было ощущение, как будто это не со мной происходит. Как будто я наблюдаю за собой со стороны и думаю: «Блин, что вообще происходит?» Будто я не в своем теле. И это было настолько тяжело эмоционально и психологически, что я просто не понимал, что делать.
Когда нас привезли в аэропорт в Москве, нас передали сотрудникам, и, скорее всего, это были представители спецслужб, которые работают в аэропортах. Нас приняли, посадили в очередь, и каждого по одному вызывали в кабинеты. Там задавали вопросы: «Что, как, где были, почему там были?» — в общем, стандартные такие.
— Вам угрожали? Били?
— Мне угрожали, но, к счастью, не били. Они, в принципе, вели себя спокойно, задавали вопросы вполне корректно, но, знаете, это было такое спокойствие, при котором ты понимаешь, что тебе как бы намекают: все, тебе конец. Такая спокойная агрессия.
Не было криков, не было какого-то давления в лоб — типа «а-а!» — ничего такого. Они же профессионалы, я думаю, в этой теме и понимают, что делают. С их точки зрения, они грамотно тебя расспрашивают, вытягивают из тебя информацию. Я понимал, что они хотят собрать на меня как можно больше компромата, чтобы добавить еще обвинений, так, чтобы у меня было больше статей и чтобы я уже никак не мог выбраться.
— О чем конкретно вас спрашивали?
— У меня документы были на руках, когда меня депортировали, которые я хотел предоставить египтянам, мол, вот, мне нужна помощь, пожалуйста, помогите и не отправляйте меня в Россию, можете меня отправить в другую страну. Но в Египте, когда меня связали, у меня эти документы просто изъяли. И лично передали эти документы фээсбэшникам. А те просто прочитали эти документы и все поняли. Они даже особо вопросов не задавали, потому что знали, что я как бы оппозиционно настроен в каком-то там плане
Они спрашивали про других россиян, которые оставались в миграционной тюрьме. Им очень интересно было, кто, как, какие национальности сидят, из каких регионов России. Спрашивали, с кем вы общались. Может быть, кого-то искали — я не знаю, кто там еще остался.
— Куда вас повезли из аэропорта?
— Передали военной полиции и увезли в военное СИЗО — «пункт сбора», ждать суда. Про условия пребывания там я рассказывать не буду из соображений безопасности.
Спина как единственный союзник
— Но вам же удалось выбраться оттуда?
— У меня проблемы со спиной были сильные. Когда меня скручивали в Египте, у меня уже была проблема со спиной: у меня были грыжи, онемела одна нога, я не мог на нее наступать. Хромал. Но египтянам было вообще насрать — они просто меня скрутили, и все усугубилось.
И когда меня привезли в Россию, когда у меня шок уже прошел, находясь в СИЗО, я просто уже не мог с кровати встать. А мне нужно было быть годным для отсидки. Им нужно было вылечить спину. Но мне сказали сразу, что те, кто под следствием, никакую медицинскую помощь не получают, потому что там и так много людей, кому нужна помощь. Тем, кто получил ранение, и до нас дела нет.
Я за свои деньги сам лечился, с кого мог, насобирал денег и лечился платно. К физионеврологу ездил, чтобы вылечиться без операции. Потому что мне бы не разрешили операцию делать, после нее еще восстанавливаться надо, а суд через пять-шесть месяцев. Короче, не вариант.
Мучился я около трех месяцев, просто не мог с кровати встать, ходил там, хромал. Когда я стал более-менее мобильный, то начал думать, что мне делать. Потому что я понимал, что в любом случае будет суд и там меня просто размажут. У меня будет выбор: либо я поеду на СВО, а там только в штурм. А это самоубийство. Либо отсидеть от семи до двенадцати лет. Столько бы мне дали.
И я понимал, что я нахожусь на этапе: сломается ли моя жизнь или нет, возьмусь ли я за нее. У меня еще депрессия была очень сильная. Я понимал, что, если я сейчас не возьму жизнь в свои руки, — ну все, я пропал. Всем насрать, никто не собирался мне помогать. Я обращался ко всем, и даже родные боялись мне помогать, потому что, как вы понимаете, ситуация в России. И даже боялись со мной общаться. Это очень тяжело было эмоционально — когда тебя все оставили.
У меня был плюс, у меня был доступ к телефону: я в интернете смотрел, что вообще происходит, как обстановка, как люди вообще из России выезжают с такими проблемными ситуациями, какие вообще пути отхода есть. И одну из возможностей я плюс-минус накидал себе. И я подумал: «Пан или пропал, попробую. Если не получится — окей, я все равно ничего не теряю, у меня один хрен жизнь окончена, если я ничего не сделаю».
И я просто попробовал. И Бог был со мной, Господь помог, и все хорошо здесь произошло. Там настолько были моменты, ну, чуть ли не чудо, потому что я не знал, как это описать, как будто бы мне все благоволило к этому. Я верю, что все будет хорошо. Я каждый день молюсь и благодарю за трудности и за радости.
Я к тому, что все возможно, если ты веришь. Бог всегда поможет. Наши жизни очень коротки, время летит очень быстро — это факт.
В организациях RapidUnit Response и «Ковчег», к которым я обращался, сказали, что из России мне нужно уехать самому, а там уже поможем. А я лечился не в госпитале, а в гражданской клинике, которая находилась в городе. И я поймал время, когда могу улизнуть, добраться до определенного места. Уже оттуда ловить попутки и добираться до Беларуси, откуда я и собрался улетать.
— У вас были с собой документы? Как вы выехали из Беларуси?
— Я сам не понял, почему у меня не забрали загранпаспорт. Видимо, бардак в регламенте или просто забыли. Как только я это осознал, сразу его спрятал. Всем говорил, что потерял документы еще в Америке, в миграционной тюрьме. Я и телефон смог спрятать и отформатировать. Когда у меня спрашивали: «Почему у тебя все удалено, где твои приложения, почему ты специально удалил, чтобы от нас что-то утаить?» — я отвечал: «Нет, когда меня в детеншен посадили, я перед этим переходом тоже все удалил, чтобы у меня в телефоне ничего не нашли, и это я не для вас сделал, короче».
На вопрос, где он сейчас находится, Артем Вовченко не стал отвечать из соображений безопасности.